|
|
|
Ноябрь 25, 2009
 | 09:21 pm - этика высокого напряжения.
"назрело время" чтобы говорить про это. как только, так сразу, а то я чувствую себя непонятым, а других обиженными.
|
Ноябрь 22, 2009
| 03:56 pm - pun for fun
в юдоли скорби – וידו לזכור בי
|
| 03:41 pm - будни еврейских мальчиков (и девочек)
Давно не занимался таким идиотским занятием: готовлюсь к зачёту по Каббале. Пишу сочинение про "динамики внутри Божества в соответствии с концепциями книги Зогар". Чувствую себя Лайтманом для бедных.
Немного противно на душе, право. Но каббалисты виноваты сами: нечего было механизировать Божественное. Комменты в стиле "вы не поняли раза де-мехеманута" не приветствуются.
Впрочем, если бы я пересказывал стихи Мандельштама или Блока, было бы, наверное, так же тошно.
|
Ноябрь 16, 2009
| 04:06 pm - Умату (окончание)
***
Иногда Умату приходит не чтобы убить, а чтобы утешить. Обычно это случается после малой беды, за которой последует большая. Когда у Алана, сына Зална из Артар умер маленький сын, которому не было года, он почему-то сидел и не мог утешиться. Однажды он после полудня он сидел на городской площади под лучами Солнца и не хотел уходить, чтобы плакать о своём маленьком сыне. К нему подошёл мальчик лет десяти, который был слеп и сказал ему:
– Как тебя зовут, муж, плачущий о детях?
– Меня зовут Алан, сын Зална, мужа, возводящего башни. И я плачу о своём сыне, который умер до срока.
– Утешься Алан, сын Зална, и посмотри на стены родного города.
Алан, сын Зална посмотрел на стены города и утешился. Через месяц после того, как он увидел Умату (а в образе мальчика он видел именно его) случилось сильное землетрясение и эти стены рухнули. Его дом тоже рухнул и убил ещё одного сына. Но он утешился.
***
Илаз, сын Афари из Бриста, муж, владеющий мечом, потерял в бою руку. Он сидел и не мог утешиться, хотя его жена не ушла от него и у него были взрослые дети, чтобы кормить его, безрукого. Но он всё равно сидел у себя во дворе под солнцем и не мог утешиться. Вдруг он увидел проходящего слепца. Он подумал, что это монах из монастыря для слепых.
– Мир тебе, отринувший зримое, – сказал Илаз в соответствии с обычаем.
– Мир тебе, добрый человек, – сказал Умату. – Как твоё имя?
– Меня зовут Илаз, сын Афари, и я муж, владеющий мечом.
– Не печалься Илаз, сын Афари. Посмотри на дерево, которое перед тобой. Илаз посмотрел и не утешился. Тогда Умату сказал ему, чтобы он посмотрел на стены города, и Илаз утешился. Впрочем, дерево, действительно, очень скоро засохло.
***
Однажды Гамали, сын Найи сидел в Гирах и плакал. К нему подошёл старик, улыбнулся и сказал:
– Гамали, сын Найи, почему ты плачешь?
– Этот мир, в котором я, он красив, но ведь я умру, и все мои дети умрут, и кто узнает об их красоте? Кто вспомнит моё имя?
Тогда Умату сказал ему:
– Я Умату, слепая смерть. Не бойся меня, ты ещё долго будешь жить; но дай мне свою руку, и я покажу тебе то, что по ту сторону.
Гамали протянул руку и Умату взял её. «Посмотри вверх», – сказал Умату. Гамали посмотрел вверх, и прозрел сквозь лазурный покров дневных небес и сквозь чёрный покров ночных и увидел как Утук, увенчанный пятьюдесятью большими коронами в славной колеснице бежит по небу и как Йараку, увенчанный сорока малыми коронами совершает свой путь по тверди.
– Что ты видишь? – спросил Умату. И Гамали рассказал.
– Закрой глаза и посмотри снова, – сказал Умату.
Гамали так и сделал, и увидел как Тей собирает воинство, и как Ариво, поёт в небесном хоре, увидел как Зие обновляет короны, и как Ау вглядывается в сокрытое.
– Что ты видишь? – спросил Умату. И Гамали рассказал.
– Закрой глаза и посмотри снова, – сказал Умату.
Так Гамали и сделал. И тогда он увидел высокий трон, у подножия которого суетились великие и малые звёзды, а Утук и Йараку, похожие на пчёл или мух, летят около алмазной тверди. И он увидел Ни, Высокопревознесённого, того, чьи крылья закрывают треть Неба. Он сидел, и его крылья простирались далеко, насколько только хватало взора. Гамали, сын Найи вгляделся в него, и увидел, что Ни есть беззвёздная темень, непреходящая, как камни гитрин и дитрин.
– Что ты видишь? – спросил Умату. И Гамали рассказал.
– Мне нечего больше показать тебе, Гамали, – сказал Умату. – Теперь же, утешься, Гамали, потому что ты взглянул по ту сторону покрова.
С тех пор Гамали больше не знал никакой печали, потому что у него перед глазами всегда был образ Ни, Высокопревознесённого, того, чьи крылья закрывают треть неба.
***
Имад, сын Тима из Нитар был стрелком из лука. Однажды в полдень, когда была весна, он проходил по улицам города, как его вдруг схватил за рукав слепой старик и сказал:
– Я Умату, слепая смерть, я пришёл за тобой.
– Но у меня есть дела в городе, и я ещё не пожил, – сказали Имад.
– Ничего, ничего, уже пожил, – сказал Умату и убил Имада.
***
В Гирах говорили, что Небо – это большая полоса ткани, как бы завеса, отделяющая их от нас, которую Солнце каждый день красит в лазурный цвет. Глупцы! Небо – это алмазная твердь, созданная по слову Тимиту, когда та захотела отделиться от Ипсу.
|
Ноябрь 9, 2009
| 11:58 pm - сон
Звезда, упавшая в колодец, ты,
подруга, всё же, светишь сквозь колонну
холодной и беззвучной темноты,
ночной осколок золотого звона.
Ты научилась жить на самом дне,
как будто воздух больше и не нужен,
ты ходишь под водой, зовёшь во сне
меня уйти и выбежать наружу
просторного дыханья, этот дом,
который нами назван тёплым, бросить,
и броситься на дно, и подо льдом,
внутри воды, не знающей износа
проснуться пробуждением другим.
Внутри воды, горящая, ты ходишь,
ты помнишь все небесные круги,
но всё равно, теперь, сквозь эти воды,
звезда, упавшая в колодец, ты
всё тем же белым светом тверди светишь,
не разбивая голос темноты,
не разрывая водяные сети.
|
Ноябрь 5, 2009
| 01:56 pm - эллинизированным иудеям посвящается.
Дорогие друзья, я всё же понял, что мы не можем взять и отказаться от Бога философов, презрительно смотря на него с высоты Откровения. Это очень большая проблема, но нам придётся заняться этим снова: как придти не к компромису или к отказу от одного из данных, а к их новому синтезу, который будет идти в духе нашего времени между разобщёнными сторонами нашего знания - между знанием рациональным, которое я нахожу в глубине своего сердца и разума, и между Откровением, которое иное по отношению и к тому, и к другому.
Эта проблема будет стоять всегда, она всегда являет себя как проблема, то есть как то, что находится перед нами. В этом - знак её истинности, и нам не остаётся ничего, кроме как пытаться её разрешать.
Как будто два Бога прогуливаются в саду, и мы в ужасе прячемся, вкусив от дерева Откровения, и от дерева Разума, но теперь нам необходимо собрать всю свою силу, и попытаться увидеть Его Единство, которое из-за нашего опьянения нам не видно. Так что возможно, это лишь вопрос нашей оптики, но, думается мне, проблема, всё же, глубже.
|
Ноябрь 2, 2009
| 08:36 pm - эротизация герменевтики
Понятно, что я не могу ответить на вопрос: каков истинный и непреложный критерий правильного понимания текста?
Но я могу постараться предложить образ: чтение текста, это угадывания желанного тела неведомой возлюбленной, которое скрыто скромной одеждой.
Это не обладание, не насилие, это лишь попытка угадать недостижимое за непреодолимым; фантазия, мечта, основанная на человеческом желании, а не на божественном всеприсутствии.
Это попытка увидеть скрытое соразмерное живое целое, которое определяет видимое - ведь одежды лежат так, а не иначе, и слова сказаны в таком порядке, а не в другом.
|
Ноябрь 1, 2009
| 09:47 pm - ***
Увиденный кем-то далёким,
Незнающим тёплую тьму,
Отрезанный им от истока
И лёгкий как пыль потому,
И брошенный в тёплый колодец,
В стеклянную яму зрачка,
Своей непричастный природе,
Невидимой издалека -
Я всё-таки брошен в живые,
Прозрачные жерла зрачков,
И даже не страшно, что злые,
И даже - что так далеко
|
Октябрь 28, 2009
| 08:30 pm - невозможное
чаще всего, моя влюблённость опирается на осознание её невозможности. как только эта невозможность ослабевает, я забываю о влюблённости. я думаю, это имеет общий корень с моей дромоманией. наверное, это боязнь быть привязанным к этому миру, который смертен.
как ни странно, моё желание быть влюблённым в недостижимое, это страх смерти.
Музыка: библиотека закрывается. просим освободить помещения.
|
| 08:20 pm - инструментарий
За последние два дня я попал в две ситуации, которые для меня были не слишком приятны. Я не буду рассказывать, в чём они заключались, но обе состояли в том, что у общающихся не было инструментария, чтобы понять другого. В первой не понявшим оказался я, во второй - мой собеседник.
Оказалось очень важным напомнить себе, что понимание не всегда оказывается способностью одного лишь интеллекта. Иногда оказывается, что самые важные вещи лежат по ту сторону понимания самого по себе; ключ к ним лежит в опыте, во внутреннем опыте души, который, в общем, не всегда возможно передать.
Они-то и есть самое важное. Они и есть память о чуде; пожизненное одиночество, в общем.
|
Октябрь 27, 2009
| 11:10 am - online sign
После затяжных боёв с Израильской бюрократией, на страницах этого дневника Вас официально приветствует
Марк Марион Гондельман.
На все комментарии будут даны ответы в течении ближайших дней, после того, как всё навалившееся будет разобрано.
|
Октябрь 22, 2009
| 10:03 pm - хотел написать это здесь в течении пяти лет
и по совершенно разным причинам не писал:
я ненавижу, полной ненавистью просто ненавижу, когда люди швыркают или чавкают. когда я слышу, что человек швыркает или чавкает, мне хочется его убить.
почему людей не учат тому, что швыркать и чавкать (причавкивать, громко пить, дышать в чашку) мерзко, дурно и раздражает ближнего твоего?
|
Октябрь 20, 2009
| 07:41 pm - ***
над мыслящими жёлтыми камнями,
одной тоски лишь тонкий голос,
её одной лазоревое знамя –
как будто грусти дышащий осколок
наружу вырывается и ввысь.
к кому летит лазоревое знамя?
зачем я вспоминаю круглый город?
где плачущими, слабыми руками
как невод из воды, ты тянешь горе,
наружу вырываешь из воды.
а я могу лишь только представлять,
и видеть образ чистый, невесомый:
мне не по силам влажная земля,
и ощущение родного дома,
где не хватает горькой синевы.
мне только б выйти в долгие поля,
в лазоревую вслушиваться горечь
и вопреки пространству представлять,
как из пустыни вылетает море,
и волнами касается звезды.
|
Октябрь 15, 2009
| 05:05 am - Тель-Авив, Бен-Гурион.
Одна из первых бесед, которые я провёл в Израиле была, как вы понимаете... на латышском.
Не избежать дремучей жизни страха.
Принимаются поздравления с обретённым на 234-м году жизни гражданством. До этого я такую роскошь не мог себе позволить и был, прошу прощения, alien.
|
Октябрь 14, 2009
| 05:28 pm - припоминаете?
В который раз мы с Мамой беседуем о смерти, старости и ужасе этого мира. Я всё собираю вещи; играет Abbey Road.
– Ты знаешь, мы должны были бы быть вечными. Замысел должен быть вечным.
– Хм. Ты почти что цитируешь Платона, диалог "Тимей". Про то, что замысел должен быть вечным.
– Но я не читала Платона.
– Для того, чтобы цитировать Платона, совсем необязательно его читать – возможно, что Ты его читала ещё до рождения... Анамнесис...
А вы частенько припоминаете Платона?
|
| 03:10 am - чувство собственной неправоты
Чувство собственной неправоты, как боль для тела, является необходимостью человеческого бытия. Это необходимый инструмент поиска истины. Очень много людей, которых я знаю, сгубило именно чувство собственной правоты и переживание раскрывшейся истины. Я тоже бежал от этого, и теперь очень много времени посвящаю тому, что переживаю собственную неправоту и вглядываюсь в сокрывшуюся истину. Применяя это к стихам, работе и отношениям с другими людьми – ко всему, что достаточно важно.
Почему-то меня всё равно обвиняют в авторитаризме и в самомнении. Видимо, я даже чувство собственной неправоты переживаю неправильно. Однако такая логика тоже опасна, поскольку как бы даёт ответ сразу же, а такие карманные ответы и есть первый признак раскрывшейся истины.
Я не уверен, что этот текст ясен. Но, надеюсь вы уже поняли, что он только призывает к ясности, и поэтому, чтобы его призыв был настоящим, он ставит себя вне её. А я пытаюсь лишь сказать, что ясность – это побочный эффект внутренней работы на высоких оборотах, и в любом случае эта ясность оказывается выстроена не в первоначально данном пространстве. Мой же маховик ещё не раскручен. И чувство собственной неправоты – электрический ток, не дающий покоя.
|
Октябрь 13, 2009
| 12:17 am - Умату, как он есть.
Ужасающая смерть Нилина, сына Исинири. Умату схватил его душу в свои руки.
|
Октябрь 12, 2009
| 02:57 am - ***
Переломив небытие, как камень,
Я выхожу на финишный разбег:
Немецкий город с хилыми руками
Вращается на сорванной резьбе.
А я, не видя рыбьих стен и башен,
И распрямляя улиц кривизну,
Водой из вдребезги разбитой чаши
Сквозь пальцы и песок иду ко дну.
Но отчего перед прощаньем город
Не показал мне своего лица?
И мне уже не задержать простора –
Ворвавшегося в круглый зал гонца.
|
Октябрь 8, 2009
| 02:25 am - Модест Павлович
Студент посмотрел на Модеста Павловича виновато. Его взгляд, казалось, просил и объяснял.
– Модест Павлович! Вы же знаете: жизнь рабочего студента, как белка в колесе.
Модест Павлович не заметил несколько изменённого оборота речи. Его заинтересовало нечто превосходящее весь этот экзамен и даже непомерную глупость студента. Он посмотрел немного поверх бритой головы студента. И медленно, почти по слогам проговорил:
– Да, моя жизнь напоминает бег в колесе. Бег в колесе с бесконечным диаметром... Или, лучше: бег в колесе с переменным диаметром.
Он замолчал на несколько секунд. Взгляд его студента не менялся.
– Идите, два. – окончил Модест Павлович.
|
Октябрь 7, 2009
| 01:43 am - Умату (продолжение)
***
Умату иногда даёт себя видеть. Однажды, в зал, где Гуднар из Аттар брал себе жену, зашёл Умату и решил убить Фури, сына Ридни. Унах, сын Айли из Нитар, муж, собирающий сто мечников увидел его, и возвысив свой голос, закричал:
– Умату! Умату! В комнату ворвался Умату.
Умату не выдержал и рассмеялся. Все услышали его смех, но он не стал показывать себя, и никто не смог его увидеть. Он хотел взять с собой Фури, но по ошибке взял его брата Улага, сына Ридни, мужа, собирающего тысячу мечников – потому что они пахли похоже. Когда он обнаружил ошибку, то вернулся и убил Фури.
А Гуднар был потом счастлив в браке. У него родились два сына, которых он назвал Зинан и Анум.
***
Арма, сын Динана жил в Скьёле, потому что любил всё необычное. Но он не был умён. Однажды он отправился на площадь и спросил птиц, которые там сидели, что же ему ещё стоит увидеть. Птицы долго ссорились друг с другом, но потом Рин-синица вышел и сказал:
– Позови Умату и попроси его показать себя.
Так Арма и сделал. Через три дня он пошёл по своим делам в Ифу, и когда он уже подходил к стенам Ифы, ему явился слепой старик и попросил проводить его до города. Арма ни о чём не догадался, потому что был глуп, и согласился.
– Покажи мне, где живут твои друзья, Арма, – сказал старик (а это был Умату) – и я найду для них подарки.
Арма чуть не запрыгал от радости и повёл его в дом к Гизу, сыну Ардари, где тогда были его друзья. Когда Арма зашёл к домой к Гизу, у него были его друзья. Арма возвысил свой голос и сказал:
– Дорогие друзья, я привёл к вам этого слепого старика, который стоит у меня за спиной. Он всем вам подарит подарки!
Тогда его друзья начали смеяться.
– Арма, Арма! Ты был глупцом, а стал ещё большим глупцом! За тобой нет старика! Обернись и посмотри.
Арма обернулся, и сзади него стоял Умату, которого он видел. Умату взмахнул рукой и сказал ему:
– Твой друзья ещё большие глупцы. Обернись им и скажи им об этом.
Арма обернулся снова и увидел, что все его друзья умерли, а их языки вышли наружу, как будто их задушили. Он испугался и захотел бежать. Но Умату его остановил и сказал:
– Постой! Куда ты так быстро? Или я тебе не нравлюсь? Ты меня звал, а я тебя услышал.
Через три дня жители Ифы зашли в дом, потому что в нём перестали зажигать огонь, и увидели, что все умерли, а посередине комнаты сидит Арма, сын Динана, и пускает слюну по бороде. Его вывели за город и сбросили со скалы. Впрочем, птицы города Ифы узнали, кто посоветовал ему это, и выклевали Рифу-синице глаза.
***
Изгар, сын Вайа был в лесу и охотился. Его повстречал Умату и сказал ему:
– Изгар, сын Вайа! Твоё время пришло, уходи со мной.
Тогда Изгар упал на колени и сказал:
– Умату, Умату! Позволь мне остаться. Я хочу в последний рад увидеть своих детей.
Умату рассмеялся и сказал:
– Пусть будет так. У тебя есть время до полудня.
Изгар со всех ног помчался в святой город Гиры (а дело было рядом с ними). Но он не знал, что Умату уже убил его, и пока он бежал, тело его смердело и разлагалось. Когда он вбежал в ворота города, все люди в ужасе стали шарахаться от него. Но он, не понимая ничего, вбежал к себе в дом, чтобы обнять детей. Его дети не выдержали его вида и сошли с ума, а жена повесилась.
Только тогда Изгар понял, что с ним случилось. Умату подошёл к нему и сказал:
– За то, что ты, сын Вайа, убил свою семью, ты будешь вечно гореть в котле.
Его дом сожгли, и Абани, сын Томы, молящийся перед собранием три дня очищал город.
***
Когда в комнату входит Умату, кажется, что дует ветер. А другие говорят, что это уходит образ человека.
|
| 01:38 am - dull beauty of maersdorf/reznik
буквально три фотографии, посвящённые скучной красоте общежития майерсдорф/резник:
жёлтая акация (была) в цвету
фокусное расстояние
щёлк!
и несколько не связанное воспоминание о иерусалиме: как-то раз, я сидел на остановке. дорогу перебегала неумная кошка, которую таки сбило такси. кошка, впрочем, не умерла, но сразу же вскочила и побежала. разговорившись с видевшей это израильтянкой, я выяснил, что она очень любит русскою культуру. и в знак этого спела мне наизусть "восьмиклассницу" с жутким акцентом. стоит ли говорить, насколько она была удивлена переводом.
переслушать, что ли, цоя?
|
Октябрь 6, 2009
| 10:20 pm - проект
В какой-то момент я перестал говорить о важном самом по себе (kath h'auto). Меня до сих пор интересует, почему же. Наверное, это связано с тем, что я был не готов к этому разговору. А во вторых, говорить о пустяках приятнее.
Но что же, давайте, друзья, пытаться говорить о значимом самом по себе. Оно на полшага ближе к бессмертию – двояко. С одной стороны, то, значимое, что останется после нас, донесёт нас, может быть, к тем, кто нас будет вспоминать; с другой стороны – это внутреннее незначимое кажется мне иногда неким родом сна, в котором больше, чем одна шестидесятая смерти. И усилие в сторону значимого преодолевает эту смертность, пусть и это усилие всё равно обречено.
|
Октябрь 5, 2009
| 03:22 am - Питер-Москва.
Прошу прощения у тех, с кем мне не удалось встретиться. Мне очень стыдно. Но обстоятельства работают не на меня, и поэтому так получилось, что я не увиделся почти ни с кем. Я очень прошу не обижаться, хотя понимаю, что сам бы смертельно обиделся.
Праздники с одной стороны – и череда различных не слишком радостных событий – с другой, вкупе с отсутствием времени сделали моё путешествие слишком суетным.
|
Октябрь 1, 2009
| 03:24 am - ***
Туда, туда, за безвоздушную границу,
Туда, где крылья голубиные бессильны,
Перегоняя тело, образ твой стремится,
Подобно маслу он выходит из давильни;
Он раздвигает тесное пространство кожи,
Торопится, как будто можно не успеть –
Твой образ, как проспавший, покидает ложе
И убегает по смеющейся тропе.
А мне, за потемневшею олифой сонной,
Не разглядеть как он ребёнком убегает,
И поднимается по солнечному склону –
Бежит, бежит, всё выше, достигает края,
И превосходит этот край, и за границу,
Где смертному нет воздуха, дышать и петь –
Туда, как лёгкий голубь образ твой стремится,
И убегает по смеющейся тропе.
|
Сентябрь 30, 2009
| 02:04 am - ברוך דיין האמת
Уже позавчера умер мой дорогой друг - Любовь Письман. Она была очень дорогим для меня человеком, и пусть мы и не очень много виделись, но те несколько встреч, которые произошли были для меня очень важны. Она очень любила меня, и всегда старалась мне помочь - и иногда её помощь была для меня той самой необходимой помощью, без которой я ничего не смог бы сделать. Я говорил с ней не очень много раз – пять или шесть раз: тогда, когда я оказывался в Питере. Мы говорили об искусстве, языке, науке – и всякий раз для меня эти разговоры приносили что-то важное и новое. Я очень любил бывать у неё в её комнатке рядом с Синагогой - её комната уходила вверх, и была вся завешена её коллекцией картин, которые она подбирала с умением и любовью. Она готовила душистый и горький травяной чай. Когда я приехал в последний раз в Питер, две недели назад, у меня не получилось её увидеть, возможно, только из-за своей лени. Это человек, перед которым я всегда останусь виноват, как опаздывавший и опоздавший. Видимо, есть такая жизнь после судного дня, которая указывает на вину. Быть может, после смерти человек и не ком земли, и тогда у меня как-то получится продолжить разговор с ней - но уже позже, не сейчас. Благословен Судья Праведный. Она умерла в Судный День 5770 года. Память праведницы - благословение. Да будет её душа завязана в узел жизни. 
|
Сентябрь 24, 2009
| 02:39 am - издание книги
Я обращаюсь к вам, дорогие друзья с очень странным вопросом. Михаил Клочковский и его друзья прочитав "Книгу Споров Птиц Небесных" решили вдруг её издать. Но денег, как известно мало.
В связи с этим у меня к вам два вопроса:
1. кто был бы рад видеть эту книгу изданной?
2. сколько бы вы были готовы пожертвовать для славного дела её издания?
Ну, и пожалуй, ещё один:
3. если бы вы просто согласились её купить, то сколько экземпляров вы бы купили и за сколько?
В неё ещё войдут и "Разные Истории", которые на страницах этого журнала иногда, всё же, появляются.
|
Сентябрь 18, 2009
| 07:34 am - Питер, 7:37
Так вот, без рублей, с одними только нерусскими деньгами в кармане, где-то под станцией "Чкаловская", с видом на реку Карповка, у меня появилась идея.
Дорогие друзья, а давайте, пока я в Питере, организуем какой-нибудь литвечер на тему "Неприкаянность"? В конце концов, в 7 утра где-то на улице эта тема очень хорошо самопонятна.
Про неприкаянность поэтического текста я уже писал.
|
Сентябрь 16, 2009
| 04:37 am - перед встречей
Помнишь, лавровую ветку, несчастья прозрачную весть,
Ты пронесла через осень, листья сжимая в руках? –
Серый пудовый простор продохнуть я хотел на Неве,
Но победило теченье, пылью рассохлась река.
Только лавровый венок мне остался на сердце на память,
– Бейся, незрячее сердце, будь как рабочий станок! –
Сквозь запотевшую кожу и пеплом просевшее пламя,
Я, будто снова родившись, верю в лавровый венок.
|
| 02:25 am - Сюжет, как внутренняя сила.
Если бы я был писателем прозы, я сейчас написал бы следующий рассказ. Но поскольку я всего лишь поэт, то я ограничусь тем, что изложу сюжет. Тем более, что рассказ был бы про философию, и поэтому, возможно, кроме сюжета ему ничего и не надо.
Итак, рассказ – точнее, его сюжет. Некий философ начинает исследовать проблематику зла и связи зла и Бога, как Он представлен в Торе. Он пытается ответить на вопрос: творит ли Бог зло или не творит? Он ведёт долгие разговоры со своими друзьями и не приходит к ответу, впрочем, склоняясь к выводу, что да, может.
Буквально на следующий день он едет в лес, для того, чтобы сделать некое бескорыстное дело, помочь друзьям и прекрасно проводит тот день. По возвращении, уже ночью, он обнаруживает на себе клеща. Он ещё не знает – заражён ли клещ энцефалитом, или нет. Тут надо бы добавить, что действие рассказа происходит осенью, когда должны наступить еврейские праздники – Новый Год и Судный День. В эти дни, как известно всем евреям, Бог выносит приговор – кому жить, а кому нет. А от клещевого энцефалита можно остаться инвалидом на всю жизнь. А можно и умереть.
Наш философ понимает, что только что он получил знак. Он начинает думать: что же теперь ему делать? Понятно, что всё зависит от его ответа. Философ задал вопрос Писанию: творит ли Бог зло? Как ему ответить на этот вопрос. Но теперь я уже не могу удержаться и вот небольшой фрагмент моей воображаемой прозы.
«…что будет, если я просто скажу: «Господи, Ты, конечно же, не творишь зло, и защитишь меня, я точно не умру». Что будет, если я откажусь от своего вопроса?» - думал он. «Тогда я оставлю свой вопрос, и признаюсь, что я не могу держать ответ перед Богом, и что мой вопрос, который я считал столь важным, не имеет смысла. И всё бы хорошо, но это означает расписаться в том, что я не могу мыслить, и не могу задавать вопрос писанию».
Назойливое ощущение собственного дезертирства, уже только мысли о таком отступлении не покидало его. «Если я сделаю так, я уж точно не буду интересен своему Богу». Кому интересен тот, кто не может ответить на вопрос? Кто отказывается от них?
«Но если я отвечу, что да, может, не будет ли это означать, что мой Бог только накажет меня, и продемонстрирует мне ценой моей жизни – и скорее всего, моих страданий, что Он может сотворить зло? Что и кому я докажу? Разве что отвечу на вопрос, что мир слишком страшен, чтобы жить в нём, и возможно, что останусь калекой на всю жизнь».
Так он задавал вопросы – и не мог найти ответа, пока не почувствовал, что какой бы он ответ не дал – как только он его даст, он даст такой ответ, который может быть просто обвинением ему. Когда уже он был готов почувствовать отчаянье, он вдруг понял, что ощущение того, что его жизнь висит на волоске, каким-то неизъяснимым образом связано с тем ощущением облака, которое защищает его, словно еврейский стан в пустыне. Но стоит ему только ответить, - просто ответить, каков бы ни был его ответ - как эта невидимая защита отойдёт от него, и он будет убит своим Богом. Пока же он чувствовал ту точность, которая бывает только в хорошей литературе и тогда, когда Ты интересен Небу.
«Завтра утром,» – подумал он, – «я пойду в поликлинику. Они смогут ответить мне, был ли заражён этот клещ».
На этом, я думаю, я бы и закончил свой рассказ.
Жаль, дорогие друзья, что я и сам чувствую беспомощность своей прозы (пусть даже и воображаемой).
|
Сентябрь 13, 2009
| 11:02 pm - до жирафа дошло
Я понимаю, что все просвещённые народы уже всё поняли, но я в качестве жирафа скажу своё веское слово. В общем виде (а может быть, именно даже и в таком) уже была поставлена Кьеркегором. Но позволю себе поставить проблему так, как она мне видится сейчас.
Проблема соотношения Божественной Всемогущей Воли и Божественного Всеведающего Разума у Всеблагого Бога, которая должна быть ясна всякому, кто не предвзято и честно всматривается в философию нового времени, состоит в том, что Всемогущая Воля совершенно не нужна, если есть Всеведующий Разум, и наоборот. В одном существе они не помещаются, в том смысле - что они претендуют на одни и те же полномочия и то, как они представлены в философии приводит, в общем к парадоксам.
Если всеблагой Бог всеведущ абсолютно, то Его воля не может реализоваться, потому что воля связана со свободой, а у него нет свободы, кроме как поступить абсолютно добрым образом - и если он поступит иным образом, то он уже будет либо не всеведущим, либо не всеблагим. Но какая же это свобода, когда есть возможность поступить только одним образом? Это необходимость. Утверждение Спинозы, что воля Бога как раз и может быть реализована одним образом, лишает Его свободы в её основном значении.
С другой стороны, когда Всеблагой Бог начинает проявлять свою Волю, то оказывается, что либо Он плохо сотворил Мир - тогда Он либо не всемогущ, либо не всеблаг – так, что Ему ещё раз приходится её применять, либо Он чего-то не знал, и поэтому Ему приходится что-то менять. Если же Он применяет её потому, что решил так раньше, то это уже не проявление воли.
Проблема, как мне кажется, лежит в генезисе нашего представления о Боге. Есть эллинистическая идея о Всеблагом и Всеведущем Боге, главное качество Которого - абсолютное знание и полное совершенство, и еврейская - где есть представление о Всемогущем Боге, Который может желать и творить. Это совершенно различные идеи, и механическое их соединение порождает какое-то химерическое существо.
Я никак не могу ответить на вопрос о том: что же тогда о Нём думать? Но я могу лишь указать на очевидные проблемы расхожего представления о Боге и необходимость их пересмотра (что, впрочем, уже давно сделано).
|
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
tehnomage